Свадьба науки и техники. В чём секрет успеха советского атомного проекта?

80 лет назад, 1 апреля 1946 года, было принято решение приступить к строительству объекта, который пока носил имя КБ-11, в посёлке Саров. Поскольку объект был сверхсекретным, название этого посёлка Мордовской АССР было вынесено за скобки. А в истории осталось другое имя — Арзамас-16.

Людям старшего поколения дополнительные объяснения не требуются. Это название почти превратилось в имя нарицательное — если кому-то определение «советский атомный проект» кажется длинным или недостаточно поэтичным, просто говорят: «Арзамас-16», — и всё понятно.

Всё понятно было и в 1946 году. Вернее, ещё в 1945-м, когда США подвергли атомной бомбардировке японские города Хиросиму и Нагасаки. Наличие этого оружия стало для Советского Союза вопросом даже не престижа, а выживания. Холодная война, стартовавшая после Фултонской речи Черчилля, могла в любой момент перестать быть холодной и достичь отметки в 4000 градусов — температуры в эпицентре взрыва первых атомных бомб.

Хуже всего, что понятно было и другое. Атомные исследования, в которых наши учёные ещё в начале 1941 года шли вровень с англичанами и американцами, а кое-где их даже обгоняли, по вполне понятным причинам были прерваны в июне того же года и возобновлены лишь в 1943 году. Если бы советский атомный проект был пущен на самотёк, то, возможно, сбылись бы прогнозы американского аналитика Эллсуорта Реймонда, который с 1943 по 1946 год был советником по экономике СССР при Военном министерстве США. Он утверждал, что Советский Союз сможет создать прототип атомного заряда где-то к 1956 году: «Русские не способны применить теорию на практике. Установка по обогащению урана является для русских отдалённой мечтой. Она может быть запланирована и спроектирована, но производство оборудования потребует многих лет…»

К сожалению, это была правда — о тех же сроках и почти теми же словами говорили и отечественные эксперты. Например, Сергей Векшинский, директор НИИ электровакуумной техники, которого пригласили влиться в атомный проект: «Сейчас вокруг этого дела собраны физики, и только физические исследования занимают внимание. Предполагается, что потом (когда?) все сделают заводы. Мне совершенно ясно, что решение физических вопросов должно идти одновременно с очень большими и трудными инженерными разработками. Иначе дело растянется на десяток лет…»

Однако Сергей Аркадьевич не только критиковал, но и предлагал конкретные способы избежать такого неприятного поворота: «Нужно немедля приступать к созданию и оборудованию такого научно-технического центра, где через 8-10 месяцев можно было бы уже вести работы по-настоящему». Примерно о том же говорили и сами физики, которые отнеслись к проблеме с пониманием и одеяло на себя не тянули. Игорь Курчатов настаивал на «строительстве института с сильным техническим уклоном», а Юлий Харитон — на создании структуры, где теория и практика будут слиты воедино: «Институт с полигонами, лабораториями самого разнообразного типа, специальной измерительной техникой, соответствующими опытными заводами…»

Случаи, когда власть не просто прислушивается к учёным, но и фактически выполняет их требования, чрезвычайно редки. Но то, что происходит в итоге, напоминает сказку, воплощённую в жизнь. Все эти пожелания физиков и инженеров были высказаны в конце 1945 года.

И буквально сразу же власть совершает своего рода административный маневр. Куратор атомного проекта Лаврентий Берия освобождается от должности наркома внутренних дел 29 декабря 1945 года. Борис Ванников, народный комиссар боеприпасов, был освобождён от своей должности ещё раньше. Для чего? Для того, чтобы и непосредственное руководство, и курирование атомного проекта вышли на принципиально новый, высочайший уровень — Берию делают заместителем Совета министров СССР, а Ванникова — начальником Первого главного управления при Совете министров, которое занималось только и исключительно бомбой.

Этот маневр запустил своего рода цепную реакцию. Только не ядерную, а тоже административную. Уже 16 марта 1946 года Спецкомитет при Совете министров СССР выносит постановление: «Назначить Павла Михайловича Зернова, заместителя наркома транспортного машиностроения, начальником КБ-11, с освобождением от всей другой работы по наркомату. Профессора Юлия Борисовича Харитона — главным конструктором КБ-11 по конструированию и изготовлению атомной бомбы».

Какое из этих назначений считать решающим? Судите сами — Юлий Харитон считается создателем советской атомной бомбы. А создателем предприятия, где состоялась «свадьба науки и техники», без которой ничего бы не получилось, сам Юлий Борисович считал своего напарника: «Среди соратников Игоря Курчатова, которым партия и правительство поручили возглавить работы по созданию атомной техники, по праву одним из первых надо назвать имя Павла Зернова. В глуши создается научно-исследовательский комплекс. Конструкторское бюро, предприятия, наконец, жилые дома, поликлиники, больницы, транспорт, снабжение, питание — ​всё это легло на плечи директора КБ‑11. В полной мере раскрылся талант его как организатора и ученого».

Последние слова — ключ ко всему. Именно они позволяют понять, почему проблема, на которую отводили 10 лет, оказалась решена за 3 года. Формально Зернов — генерал-майор и директор, то есть высшее начальство. Но не будем забывать, что он ещё и инженер. То есть подход ко всему этому у него был соответствующий.

Вот небольшой эпизод, о котором поведал Виктор Жучихин, в те годы — рядовой инженер лаборатории натурных испытаний, получивший нагоняй от Зернова: «Ваш опыт был успешен, но проведен „на соплях“. Подключение кабельной линии к панели при помощи скруток, без пайки, с подвязочками и подпорочками — разве такие электрические цепи могут быть надёжны?»

Что характерно, нагоняй был воспринят не как нагоняй, а просто как рабочий разговор со старшим товарищем. Зернову к тому моменту было 42 года, Жучихину — 25 лет. Оба были выпускниками Московского высшего технического училища имени Баумана, и то, что последний едва успел в 1947 году защитить диплом, значения не имело.

Они были, что называется, на одной волне, понимали друг друга с полуслова, и в такой обстановке внезапно оказывались лишними все бюрократические цепочки. Зачем тонны руководящих бумаг и приказов, если все свои? О чём, совершенно не стесняясь, говорил и сам Павел Зернов, которому как-то намекнули, что он ведёт дела не так, как полагается: «Что бумаг нет, это хорошо. Больше времени для дела. Что касается инспекций, так мы взяли на работу лучших специалистов страны, которые должны всё знать, всё предусмотреть, за всё отвечать. Что, инспекторы больше знают?!»

Именно с таким руководителем и получилось провернуть рискованную операцию. По словам Жучихина, который работал в лаборатории Кирилла Щёлкина, заместителя главного конструктора КБ-11, его шеф и главный конструктор Юлий Харитон, пользуясь покровительством Зернова, определили судьбу и самого КБ-11, и всего атомного проекта СССР: «По личному поручению Сталина чиновники ЦК партии отобрали для института именитых учёных, партийных руководителей и руководителей крупных производств. Однако почти все они оказались отвергнутыми. Для поиска подходов к новой и очень сложной атомной проблеме, доведения её решения до конца нужны были молодые люди. Лишь молодым присущи задор и смелость, желание рискнуть, а без этих качеств в данном случае нельзя было обойтись…»

Может возникнуть вопрос — а не много ли на себя брал товарищ Зернов, который покрывал отход от генеральной линии самого товарища Сталина? Может быть, в какие-то головы этот вопрос и приходил. Но его движение по инстанции пресекалось Борисом Ванниковым, который не хуже Зернова понимал, что к чему и какой стиль руководства требуется. Если Зернов окончил МВТУ имени Баумана в 1933 году, то Ванников — в 1926-м. Все свои — это многое объясняет…